Вы сбрасываете телогрейку и остаетесь в одном лыжном костюме. Работать стало несравненно легче, но лед… не поддается. И тогда вами овладевает бешенство. Вам хочется подрывать ненавистную ледяную глыбу динамитом, грызть ее зубами…

Вот что такое февральский лед! Прежде чем вы его прорубите и из лунки просочится хоть капля воды, пот с вас будет струиться буквально ручьями…

А вознаграждение?

Об этом лучше не говорить.

Если за целый день мучительной работы удастся поймать, или, как говорят поляки, злапать, несколько тщедушных ершей, – считайте, что вам колоссально повезло.

Но почему же вы так упорно сидите допоздна над лункой? Почему не спешите домой, где вас ждет горячий ароматный чай, телевизор и, может быть, даже любимый пирог с капустой? Да потому, что здесь, среди холодных сугробов, вы увлеченно предаетесь воспоминаниям.

– Помнишь, Михаил Кузьмич, как ловили в прошлом году на Ламе? Ведь по триста граммов шел окунь.

– А густера? Боже мой, какая была густера!

– Да, густера отменная, что и говорить! В беседу вступает третий.

– Сразу после войны это было. Морозный стоял февраль. А одежонка на мне какая? Одно название.

Шинелишка на рыбьем меху, галифе из хлопчатки, кирзовые сапоги. Ну приехали, значит, на Сенеж, Прорубил я лунку, опустил мормышку, вдруг – раз! Поклевка. Засек я, значит, и чувствую – не поднять. Налимище ввалился. Меня сразу в жар бросило, аж весь пропотел. Не поверите – на два кило налима вытянул!

И ему верят.

Не верить считается дурным тоном. Может быть, поэтому нет недостатка в рассказчиках.

Вспоминаются удивительные рыбалки, уникальные экземпляры лещей и щук, грандиозные поклевки и не менее грандиозные обрывы. «Понимаете, са-турн у меня на удочке был в палец толщиной. А она (видимо, щука) как хватит! Только я блесну и видел! Замечательная, между прочим, блесна была. Дружок один из Томска привез…»